Скажите честно, друзья мои, часто ли вы задаетесь вопросом: где заканчивается высокое искусство и начинается восхитительное, жизнеутверждающее хулиганство? Или, быть может, вы размышляли над тем, почему испанские идальго предпочитают сражаться с ветряными мельницами, а не, скажем, с тарифами ЖКХ или утренними пробками? Вопрос, конечно, риторический, но именно он витал в воздухе, когда ваш покорный слуга, вооружившись блокнотом и скепсисом, переступил порог легендарного МХТ имени Чехова. И, о боги сцены, что же я там увидел! Если вы думали, что классика — это когда все чинно сидят в бархатных камзолах и декламируют гекзаметром, то спешу вас разочаровать… или обрадовать. На сцене творится такой великолепный кавардак, что сам Станиславский, вероятно, сказал бы: «Не верю… глазам своим, но продолжайте!»
Итак, пристегните ремни, мы отправляемся в путешествие по лабиринтам режиссерской фантазии, где бородатые женщины вальсируют с крокодилами, а рыцари печального образа осваивают космические просторы.
Призрак Мейерхольда и шредер судьбы
Давайте на секунду отвлечемся от суеты и вспомним 1938 год. Время, прямо скажем, не для комедий. Михаил Афанасьевич Булгаков, уставший от бесконечных «нет» и «нельзя», вдруг решает совершить акт чистейшего донкихотства — написать пьесу по Сервантесу. Это был его личный вызов ветряным мельницам цензуры. Спектакль должен был ставить великий Всеволод Мейерхольд, но история, эта дама с переменчивым характером, распорядилась иначе. И вот, спустя десятилетия, режиссер Николай Рощин решил восстановить эту историческую справедливость, но сделал это так, как умеет только он — с размахом, иронией и легкой безуминкой.
Представьте себе: на сцене не солнечная Испания, а суровые 1930-е. Физкультурники в трико (о, эта эстетика советского авангарда!) старательно выполняют биомеханические этюды Мейерхольда, словно готовятся к олимпиаде по сюрреализму. А племянница Дон Кихота? Эта милая барышня не просто прячет рыцарские романы, она скармливает их безжалостному шредеру! Вжик — и нет «Амадиса Галльского». Символ? Безусловно! Это вам и цензура, перемалывающая судьбы, и наша современная привычка скроллить ленту новостей, забывая прочитанное через секунду. А где-то в углу режиссер (персонаж пьесы, а не сам Рощин, хотя кто знает?) бьется головой о металлический диск, извлекая из него звуки, подозрительно напоминающие звон пустой казны после новогодних праздников. Гонг звучит утробно, зритель вздрагивает, искусство торжествует!
Театр внутри театра: матрешка абсурда
Николай Рощин, видимо, решил, что просто поставить «Дон Кихота» — это слишком просто. Скучно, господа! Поэтому он создал сложнейшую конструкцию «театр в театре». Актеры играют актеров, которые играют персонажей. Голова идет кругом, как после хорошего шампанского. Илья Козырев, блистательный в своей многозадачности, примеряет на себя и роль Режиссера, и доспехи самого Рыцаря Печального Образа. Когда он надевает маску и берет копье, в зале повисает тишина, прерываемая лишь скрипом зрительских извилин, пытающихся осознать масштаб метафоры.
Но настоящий фейерверк перевоплощений устраивает неподражаемая Ирина Пегова. О, эта женщина — настоящий хамелеон сцены! Только вы привыкли видеть её в образе актрисы, пришедшей на репетицию, как — бац! — она уже карлик. Мргнули? Она — кот. Еще раз моргнули? Перед вами бородатая Принцесса Долорида или суровая каторжница. А как вам роль похоронщика? «Фигаро здесь, Фигаро там» нервно курит в сторонке. Ирина призналась, что с точки зрения психологического театра играть здесь нечего, но зато есть «заразительность и хулиганство студенческого театра». И слава богу! Ведь иногда так хочется сбросить серьезную маску взрослого человека и просто посмеяться над тем, как талантливая актриса с наклеенной бородой пытается сохранить серьезность.
Крокодил, космос и испанские страсти
А теперь о главном. О том, ради чего, возможно, и создавался театр как вид искусства. О крокодиле. Да-да, вы не ослышались. В спектакле есть «живой» крокодил. В его шкуру (фигурально и буквально) влез мужественный Алексей Варущенко. Как он дрыгает лапами! Это надо видеть. Станиславский писал о работе актера над собой, но писал ли он о работе актера над образом рептилии? Если нет, то Варущенко заполнил этот пробел. Зрители сползают под стулья от хохота, забывая о том, что пришли в серьезный академический театр.
Но режиссер Рощин не останавливается на достигнутом. Ему мало земли, ему подавай космос! В одной из сцен наш Дон Кихот оказывается среди лунных кратеров (Илон Маск, подвинься!), где сражается с коварным колдуном Фрестоном. Это вам не «Звездные войны», это лучше — это русская театральная душа, вырвавшаяся на свободу. Побеждает ли он? Конечно, побеждает! В своих фантазиях, бессмысленных и беспощадных, как русский бунт, но бесконечно прекрасных.
А еще есть киноэпизод «Каторжницы», где герои изъясняются на чистейшем испанском. «¿Qué pasa?» — спросите вы. А ничего, ответим мы, просто так надо. Атмосфера, амигос, атмосфера!
Философия ветряных мельниц: зачем нам это всё?
«В спектакле мы погружаемся не только в проблемы героев, но размышляем о природе театра», — глубокомысленно замечает Николай Рощин. И тут с ним сложно поспорить. Иван Волков, играющий Санчо Пансу (и актера, его играющего), цитирует Мейерхольда о том, что любые «измы» — это скучно, если они бездарны. Истина, старая как мир, но звучащая так свежо.
Спектакль получился технически сложным, визуально богатым и, чего уж греха таить, дорогим. Сюжет зыбкий, как мираж в пустыне Ла-Манчи, и неподготовленный зритель может слегка потеряться в этих культурных слоях. Но разве не в этом прелесть? Разве мы не теряемся каждый день в потоке информации, фейков и серьезных лиц, вещающих чушь? Дон Кихот — это не сумасшедший старик. Это состояние души. Это способность видеть великанов в мельницах и принцесс в простых крестьянках. Это дар раскрашивать серую реальность яркими красками воображения.
И пусть критики ворчат, что форма перевешивает содержание. В наше время, когда содержание часто бывает пугающим, красивая и веселая форма — это уже спасение. Смех лечит, а вид крокодила, дрыгающего лапками на сцене МХТ, — это лучшая терапия от осенней хандры и весеннего авитаминоза.
В конце концов, как говорил один мудрый человек (или это был я после третьего антракта?): «Мир уцелел, потому что смеялся». Мы все немного Дон Кихоты, сражающиеся со своими ветряными мельницами — будь то отчет для налоговой или сломавшийся лифт. И пока у нас есть силы надеть картонные латы и ринуться в бой с улыбкой на лице, этот мир определенно имеет шанс на спасение. Так что, друзья, надеваем свои воображаемые шлемы, берем в руки копья оптимизма — и вперед, к новым свершениям! И не забудьте покормить своего внутреннего крокодила хорошим настроением.